ЗАДАНИЕ НОМЕР 4
Рассказ 1 Токарь Григорий Петров, издавна известный за великолепного мастера и в то же время за самого непутёвого мужика во всей Галчинской волости, везёт свою больную старуху в земскую больницу. Нужно ему проехать вёрст тридцать, а между тем дорога ужасная, с которой не справиться казённому почтарю, а не то что такому лежебоке, как токарь Григорий. Прямо навстречу бьёт резкий, холодный ветер. В воздухе, куда ни взглянешь, кружатся целые облака снежинок, так что не разберёшь, идёт ли снег с неба, или с земли. За снежным туманом не видно ни поля, ни телеграфных столбов, ни леса, а когда на Григория налетает особенно сильный порыв ветра, тогда не бывает видно даже дуги. Дряхлая, слабосильная кобылка плетётся еле-еле. Вся энергия её ушла на вытаскивание ног из глубокого снега и подёргиванье головой. Токарь торопится. Он беспокойно прыгает на облучке и то и дело хлещет по лошадиной спине. — Ты, Матрёна, не плачь...— бормочет он.— Потерпи малость. В больницу, бог даст, приедем и мигом у тебя, это самое... Даст тебе Павел Иваныч капелек, или кровь пустить прикажет, или, может, милости его угодно будет спиртиком каким тебя растереть, оно и тово... оттянет от бока. Павел Иваныч постарается... Покричит, ногами потопочет, а уж постарается... Славный господин, обходительный, дай бог ему здоровья... Сейчас, как приедем, перво-наперво выскочит из своей фатеры и начнёт чертей перебирать. «Как? Почему такое? — закричит.— Почему не вовремя приехал? Нешто я собака какая, чтоб цельный день с вами, чертями, возиться? Почему утром не приехал? Вон! Чтоб и духу твоего не было. Завтра приезжай!» А я и скажу: «Господин доктор! Павел Иваныч! Ваше высокоблагородие!» Да поезжай же ты, чтоб тебе пусто было, чёрт! Нo! Токарь хлещет по лошадёнке и, не глядя на старуху, продолжает бормотать себе под нос: — «Ваше высокоблагородие! Истинно, как перед богом... вот вам крест, выехал я чуть свет. Где ж тут к сроку поспеть, ежели господь... матерь божия... прогневался и метель такую послал? Сами изволите видеть... Какая лошадь поблагороднее, и та не выедет, а у меня, сами изволите видеть, не лошадь, а срамота!» А Павел Иваныч нахмурится и закричит: «Знаем вас! Завсегда оправдание найдёте! Особливо ты, Гришка! Давно тебя знаю! Небось, раз пять в кабак заезжал!» А я ему: «Ваше высокоблагородие! Да нешто я злодей какой или нехристь? Старуха душу богу отдаёт, помирает, а я стану по кабакам бегать! Что вы, помилуйте! Чтоб им пусто было, кабакам этим!» Тогда Павел Иваныч прикажет тебя в больницу снесть. А я в ноги... «Павел Иваныч! Ваше высокоблагородие! Благодарим вас всепокорно! Простите нас, дураков, анафемов, не обессудьте нас, мужиков! Нас бы в три шеи надо, а вы изволите беспокоиться, ножки свои в снег марать!» А Павел Иваныч взглянёт этак, словно ударить захочет, и скажет: «Чем в ноги-то бухать, ты бы лучше, дурак, водки не лопал да старуху жалел. Пороть тебя надо!» — «Истинно пороть, Павел Иваныч, побей меня бог, пороть! А как же нам в ноги не кланяться, ежели благодетели вы наши, отцы родные? Ваше высокоблагородие! Верно слово... вот как перед богом... плюньте тогда в глаза, ежели обману: как только моя Матрёна, это самое, выздоровеет, станет на свою настоящую точку, то всё, что соизволите приказать, всё для вашей милости сделаю! Портсигарчик, ежели желаете, из карельской берёзы... шары для крокета, кегли могу выточить самые заграничные... всё для вас сделаю! Ни копейки с вас не возьму! В Москве бы с вас за такой портсигарчик четыре рубля взяли, а я ни копейки». Доктор засмеётся и скажет: «Ну, ладно, ладно... Чувствую! Только жалко, что ты пьяница»... Я, брат старуха, понимаю, как с господами надо. Нет того господина, чтоб я с ним не сумел поговорить. Только привёл бы бог с дороги не сбиться. Ишь метёт! Все глаза запорошило. И токарь бормочет без конца. Болтает он языком машинально, чтоб хоть немного заглушить своё тяжёлое чувство. Слов на языке много, но мыслей и вопросов в голове ещё больше. Горе застало токаря врасплох, нежданно-негаданно, и теперь он никак не может очнуться, прийти в себя, сообразить. Жил доселе безмятежно, ровно, в пьяном полузабытьи, не зная ни горя, ни радостей, и вдруг чувствует теперь в душе ужасную боль. Беспечный лежебока и пьянчужка очутился ни с того ни с сего в положении человека занятого, озабоченного, спешащего и даже борющегося с природой. Токарь помнит, что горе началось со вчерашнего вечера. Когда вчера вечером воротился он домой, по обыкновению пьяненьким, и по застарелой привычке начал браниться и махать кулаками, старуха взглянула на своего буяна так, как раньше никогда не глядела. Обыкновенно выражение её старческих глаз было мученическое, кроткое, как у собак, которых много бьют и плохо кормят, теперь же она глядела сурово и неподвижно, как глядят святые на иконах или умирающие. С этих странных, нехороших глаз и началось горе. Ошалевший токарь выпросил у соседа лошадёнку и теперь везёт старуху в больницу, в надежде, что Павел Иваныч порошками и мазями возвратит старухе её прежний взгляд. — Ты же, Матрёна, тово...— бормочет он.— Ежели Павел Иваныч спросит, бил я тебя или нет, говори: никак нет! А я тебя не буду больше бить. Вот те крест. Да нешто я бил тебя по злобе? Бил так, зря. Я тебя жалею. Другому бы и горя мало, а я вот везу... стараюсь. А метёт-то, метёт! Господи, твоя воля! Привёл бы только бог с дороги не сбиться... Что, болит бок? Матрёна, что ж ты молчишь? Я тебя спрашиваю: болит бок? Странно ему кажется, что на лице у старухи не тает снег, странно, что само лицо как-то особенно вытянулось, приняло бледно-серый, грязно-восковой цвет и стало строгим, серьёзным. — Ну и дура! — бормочет токарь.— Я тебе по совести, как перед богом... а ты, тово... Ну и дура! Возьму вот и не повезу к Павлу Иванычу! Токарь опускает вожжи и задумывается. Оглянуться на старуху он не решается: страшно! Задать ей вопрос и не получить ответа тоже страшно. Наконец, чтоб покончить с неизвестностью, он, не оглядываясь на старуху, нащупывает её холодную руку. Поднятая рука падает как плеть. — Померла, стало быть! Комиссия! И токарь плачет. Ему не так жалко, как досадно. Он думает: как на этом свете всё быстро делается! Не успело ещё начаться его горе, как уж готова развязка. Не успел он пожить со старухой, высказать ей, пожалеть её, как она уже умерла. Жил он с нею сорок лет, но ведь эти сорок лет прошли, словно в тумане. За пьянством, драками и нуждой не чувствовалась жизнь. И, как на зло, старуха умерла как раз в то самое время, когда он почувствовал, что жалеет её, жить без неё не может, страшно виноват перед ней. — А ведь она по миру ходила! — вспоминает он.— Сам я посылал её хлеба у людей просить, комиссия! Ей бы, дуре, ещё лет десяток прожить, а то, небось, думает, что я и взаправду такой. Мать пресвятая, да куда же к лешему я это еду? Теперь не лечить надо, а хоронить. Поворачивай! Токарь поворачивает назад и изо всей силы бьёт по лошадке. Путь с каждым часом становится всё хуже и хуже. Теперь уже дуги совсем не видно. Изредка сани наедут на молодую ёлку, тёмный предмет оцарапает руки токаря, мелькнёт перед его глазами, и поле зрения опять становится белым, кружащимся. «Жить бы сызнова»...— думает токарь. Вспоминает он, что Матрёна лет сорок тому назад была молодой, красивой, весёлой, из богатого двора. Выдали её за него замуж потому, что польстились на его мастерство. Все данные были для хорошего житья, но беда в том, что он как напился после свадьбы, завалился на печку, так словно и до сих пор не просыпался. Свадьбу он помнит, а что было после свадьбы — хоть убей, ничего не помнит, кроме разве того, что пил, лежал, дрался. Так и пропали сорок лет. Белые снежные облака начинают мало-помалу сереть. Наступают сумерки. — Куда ж я еду? — спохватывается вдруг токарь.— Хоронить надо, а я в больницу... Ошалел словно! Токарь опять поворачивает назад и опять бьёт по лошади. Кобылка напрягает все свои силы и, фыркая, бежит мелкой рысцой. Токарь раз за разом хлещет её по спине... Сзади слышится какой-то стук, и он, хоть не оглядывается, но знает, что это стучит голова покойницы о сани. А воздух всё темнеет и темнеет, ветер становится холоднее и резче... «Сызнова бы жить...— думает токарь.— Инструмент бы новый завесть, заказы брать... деньги бы старухе отдавать... да!» И вот он роняет вожжи. Ищет их, хочет поднять и никак не поднимет; руки не действуют... «Всё равно...— думает он,— сама лошадь пойдёт, знает дорогу. Поспать бы теперь... Покеда там похороны или панихида, прилечь бы». Токарь закрывает глаза и дремлет. Немного погодя, он слышит, что лошадь остановилась. Он открывает глаза и видит перед собой что-то тёмное, похожее на избу или скирду... Ему бы вылезти из саней и узнать, в чём дело, но во всём теле стоит такая лень, что лучше замёрзнуть, чем двинуться с места... И он безмятежно засыпает. Просыпается он в большой комнате с крашеными стенами. Из окон льёт яркий солнечный день. Токарь видит перед собой людей и первым делом хочет показать себя степенным, с понятием. — Панихидку бы, братцы, по старухе! — говорит он.— Батюшке бы сказать... — Ну, ладно, ладно! Лежи уж! — обрывает его чей-то голос. — Батюшка! Павел Иваныч! — удивляется токарь, видя перед собой доктора.— Вашескородие! Благодетель! Хочет он вскочить и бухнуть перед медициной в ноги, но чувствует, что руки и ноги его не слушаются. — Ваше высокородие! Ноги же мои где? Где руки? — Прощайся с руками и ногами... Отморозил! Ну, ну... чего же ты плачешь? Пожил, и слава богу! Небось, шесть десятков прожил — будет с тебя! — Горе!.. Вышескородие, горе ведь! Простите великодушно! Ещё бы годочков пять-шесть... — Зачем? — Лошадь-то чужая, отдать надо... Старуху хоронить... И как на этом свете всё скоро делается! Ваше высокородие! Павел Иваныч! Портсигарчик из карельской берёзы наилучший! Крокетик выточу... Доктор машет рукой и выходит из палаты. Токарю — аминь!
Рассказ 2 Пробило 12 часов дня, и майор Щелколобов, обладатель тысячи десятин земли и молоденькой жены, высунул свою плешивую голову из-под ситцевого одеяла и громко выругался. Вчера, проходя мимо беседки, он слышал, как молодая жена его, майорша Каролина Карловна, более чем милостиво беседовала со своим приезжим кузеном, называла своего супруга, майора Щелколобова, бараном и с женским легкомыслием доказывала, что она своего мужа не любила, не любит и любить не будет за его, Щелколобова, тупоумие, мужицкие манеры и наклонность к умопомешательству и хроническому пьянству. Такое отношение жены поразило, возмутило и привело в сильнейшее негодование майора. Он не спал целую ночь и целое утро. В голове у него кипела непривычная работа, лицо горело и было краснее вареного рака; кулаки судорожно сжимались, а в груди происходила такая возня и стукотня, какой майор и под Карсом не видал и не слыхал. 1 Выглянув из-под одеяла на свет божий и выругавшись, он спрыгнул с кровати и, потрясая кулаками, зашагал по комнате. — Эй, болваны! — крикнул он. Затрещала дверь, и пред лицо майора предстал его камердинер, куафер и поломойка Пантелей, в одежонке с барского плеча и с щенком под мышкой. Он упёрся о косяк двери и почтительно замигал глазами. — Послушай, Пантелей,— начал майор,— я хочу с тобой поговорить по-человечески, как с человеком, откровенно. Стой ровней! Выпусти из кулака мух! Вот так! Будешь ли ты отвечать мне откровенно, от глубины души, или нет? — Буду-с. — Не смотри на меня с таким удивлением. На господ нельзя смотреть с удивлением. Закрой рот! Какой же ты бык, братец! Не знаешь, как нужно вести себя в моём присутствии. Отвечай мне прямо, без запинки! Колотишь ли ты свою жену или нет? Пантелей закрыл рот рукою и преглупо ухмыльнулся. — Кажинный вторник, ваше в<ысокоблагороди>е! — пробормотал он и захихикал. — Очень хорошо. Чего ты смеёшься? Над этим шутить нельзя! Закрой рот! Не чешись при мне: я этого не люблю. (Майор подумал.) Я полагаю, братец, что не одни только мужики наказывают своих жен. Как ты думаешь относительно этого? — Не одни, ваше в—е! — Пример! — В городе есть судья Пётр Иваныч... Изволите знать? Я у них годов десять тому назад в дворниках состоял. Славный барин, в одно слово, то есть.. а как подвыпимши, то бережись. Бывало, как придут подвыпимши, то и начнут кулачищем в бок барыню подсаживать. Штоб мне провалиться на ентом самом месте, коли не верите! Да и меня за конпанию ни с того ни с сего в бок, бывало, саданут. Бьют барыню да и говорят: «Ты, говорят, дура, меня не любишь, так я тебя, говорят, за это убить желаю и твоей жисти предел положить...» — Ну, а она что? — Простите, говорит. — Ну? Ей-богу? Да это отлично! И майор от удовольствия потёр себе руки. — Истинная правда-с, ваше в—е! Да как и не бить, ваше в—е? Вот, например, моя... Как не побить! Гармонийку ногой раздавила да барские пирожки поела... Нешто это возможно? Гм!.. — Да ты, болван, не рассуждай! Чего рассуждаешь? Ведь умного ничего не сумеешь сказать? Не берись не за своё дело! Что барыня делает? — Спят. — Ну, что будет, то будет! Поди, скажи Марье, чтобы разбудила барыню и просила её ко мне... Постой!.. Как на твой взгляд? Я похож на мужика? — Зачем вам походить, ваше в—е? Откудова это видно, штоб барин на мужика похож был? И вовсе нет! Пантелей пожал плечами, дверь опять затрещала, и он вышел, а майор с озабоченной миной на лице начал умываться и одеваться. — Душенька! — сказал одевшийся майор самым что ни на есть разъехидственным тоном вошедшей к нему хорошенькой двадцатилетней майорше,— не можешь ли ты уделить мне часок из твоего столь полезного для нас времени? — С удовольствием, мой друг! — ответила майорша и подставила свой лоб к губам майора. — Я, душенька, хочу погулять, по озеру покататься.... Не можешь ли ты из своей прелестной особы составить мне приятнейшую компанию? — А не жарко ли будет? Впрочем, изволь, папочка, я с удовольствием. Ты будешь грести, а я рулём править. Не взять ли нам с собой закусок? Я ужасно есть хочу... — Я уже взял закуску,— ответил майор и ощупал в своём кармане плётку. Через полчаса после этого разговора майор и майорша плыли на лодке к средине озера. Майор потел над вёслами, а майорша управляла рулём. «Какова? Какова? Какова?» — бормотал майор, свирепо поглядывая на замечтавшуюся жену и горя от нетерпения. «Стой!» — забасил он, когда лодка достигла середины. Лодка остановилась. У майора побагровела физиономия и затряслись поджилки. — Что с тобой, Аполлоша? — спросила майорша, с удивлением глядя на мужа. — Так я,— забормотал он,— баааран? Так я... я... кто я? Так я тупоумен? Так ты меня не любила и любить не будешь? Так ты... я... Майор зарычал, простёр вверх длани, потряс в воздухе плетью и в лодке... о tempora, о mores!.. 2 поднялась страшная возня, такая возня, какую не только описать, но и вообразить едва ли возможно. Произошло то, чего не в состоянии изобразить даже художник, побывавший в Италии и обладающий самым пылким воображением... Не успел майор Щелколобов почувствовать отсутствие растительности на голове своей, не успела майорша воспользоваться вырванной из рук супруга плетью, как перевернулась лодка и... В это время на берегу озера прогуливался бывший ключник майора, а ныне волостной писарь Иван Павлович и, в ожидании того блаженного времени, когда деревенские молодухи выйдут на озеро купаться, посвистывал, покуривал и размышлял о цели своей прогулки. Вдруг он услышал раздирающий душу крик. В этом крике он узнал голос своих бывших господ. «Помогите!» — кричали майор и майорша. Писарь, не долго думая, сбросил с себя пиджак, брюки и сапоги, перекрестился трижды и поплыл на помощь к средине озера. Плавал он лучше, чем писал и разбирал писанное, а потому через какие-нибудь три минуты был уже возле погибавших. Иван Павлович подплыл к погибавшим и стал в тупик. «Кого спасать? — подумал он.— Вот черти!» Двоих спасать ему было совсем не под силу. Для него достаточно было и одного. Он скорчил на лице своём гримасу, выражавшую величайшее недоумение, и начал хвататься то за майора, то за майоршу. — Кто-нибудь один! — сказал он.— Обоих вас куда мне взять? Что я, кашалот, что ли? — Ваня, голубчик, спаси меня,— пропищала дрожащая майорша, держась за фалду майора,— меня спаси! Если меня спасёшь, то я выйду за тебя замуж! Клянусь всем для меня святым! Ай, ай, я утопаю! — Иван! Иван Павлович! По-рыцарски!.. того! — забасил, захлёбываясь, майор.— Спаси, братец! Рубль на водку! Будь отцом-благодетелем, не дай погибнуть во цвете лет... Озолочу с ног до головы... Да ну же, спасай! Какой же ты, право... Женюсь на твоей сестре Марье... Ей-богу, женюсь! Она у тебя красавица. Майоршу не спасай, чёрт с ней! Не спасёшь меня — убью, жить не позволю! У Ивана Павловича закружилась голова, и он чуть-чуть не пошёл ко дну. Оба обещания казались ему одинаково выгодными — одно другого лучше. Что выбирать? А время не терпит! «Спасу-ка обоих! — порешил он.— С двоих получать лучше, чем с одного. Вот это так, ей-богу. Бог не выдаст, свинья не съест. Господи благослови!» Иван Павлович перекрестился, схватил под правую руку майоршу, а указательным пальцем той же руки за галстух майора и поплыл, кряхтя, к берегу. «Ногами болтайте!» — командовал он, гребя левой рукой и мечтая о своей блестящей будущности. «Барыня — жена, майор — зять... Шик! Гуляй, Ваня! Вот когда пирожных наемся да дорогие цыгары курить будем! Слава тебе, господи!» Трудно было Ивану Павловичу тянуть одной рукой двойную ношу и плыть против ветра, но мысль о блестящей будущности поддержала его. Он, улыбаясь и хихикая от счастья, доставил майора и майоршу на сушу. Велика была его радость. Но, увидев майора и майоршу, дружно вцепившихся друг в друга, он... вдруг побледнел, ударил себя кулаком по лбу, зарыдал и не обратил внимания на девок, которые, вылезши из воды, густою толпой окружали майора и майоршу и с удивлением посматривали на храброго писаря. На другой день Иван Павлович, по проискам майора, был удалён из волостного правления, а майорша изгнала из своих апартаментов Марью с приказом отправляться ей «к своему милому барину». — О, люди, люди! — вслух произносил Иван Павлович, гуляя по берегу рокового пруда,— что же благодарностию вы именуете?
Рассказ 3 Детство. Кого бог дал, сына или дочь? Крестить скоро? Крупный мальчик! Не урони, мамка! Ах, ах! Упадёт!! Зубки прорезались? Это у него золотуха? Возьмите у него кошку, а то она его оцарапает! Потяни дядю за ус! Так! Не плачь! Домовой идёт! Он уже и ходить умеет! Унесите его отсюда — он невежлив! Что он вам наделал?! Бедный сюртук! Ну, ничего, мы высушим! Чернило опрокинул! Спи, пузырь! Он уже говорит! Ах, какая радость! А ну-ка, скажи что-нибудь! Чуть извозчики не задавили!! Прогнать няньку! Не стой на сквозном ветре! Постыдитесь, можно ли бить такого маленького? Не плачь! Дайте ему пряник! Отрочество. Иди-ка сюда, я тебя высеку! Где это ты себе нос разбил? Не беспокой мамашу! Ты не маленький! Не подходи к столу, тебе после! Читай! Не знаешь? Пошёл в угол! Единица! Не клади в карман гвоздей! Почему ты мамаши не слушаешься? Ешь как следует! Не ковыряй в носу! Это ты ударил Митю? Пострел! Читай мне «Демьянову уху»! Как будет именительный падеж множественного числа? Сложи и вычти! Вон из класса! Без обеда! Спать пора! Уже девять часов! Он только при гостях шалит! Врёшь! Причешись! Вон из-за стола! А ну-ка, покажи свои отметки! Уже порвал сапоги?! Стыдно реветь такому большому! Где это ты мундир запачкал? На вас не напасёшься! Опять единица? Когда, наконец, я перестану тебя пороть? Если ты будешь курить, то я тебя из дома выгоню! Как будет превосходная степень от facilis? 1 Facilissimus? Врёте! Кто это вино выпил? Дети, обезьяну на двор привели! За что вы моего сына на второй год оставили? Бабушка пришла! Юношество. Тебе ещё рано водку пить! Скажите о последовательности времён! Рано, рано, молодой человек! В ваши лета я ещё ничего такого не знал! Ты ещё боишься при отце курить? Ах, какой срам! Тебе кланялась Ниночка! Возьмёмте Юлия Цезаря! Здесь ut consecutivum? 2 Ах, душка! Оставьте, барин, а то я... папеньке скажу! Ну, ну... шельма! Браво, у меня уже усы растут! Где? Это ты нарисовал, а не растут! У Nadine прелестный подбородок! Вы в каком теперь классе? Согласитесь же, папа, что мне нельзя не иметь карманных денег! Наташа? Знаю! Я был у неё! Так это ты? Ах ты, скромник! Дайте покурить! О, если б ты знал, как я её люблю! Она божество! Кончу курс в гимназии и женюсь на ней! Не ваше дело, maman! Посвящаю вам свои стихи! Оставь покурить! Я пьянею уже после трёх рюмок! Bis! bis! Браааво! Неужели ты не читал Борна? 3 Не косинус, а синус! Где тангенс? У Соньки плохие ноги! Можно поцеловать? Выпьем? Ураааа, кончил курс! Запишите за мной! Займите четвертную! Я женюсь, отец! Но я дал слово! Ты где ночевал? Между 20 и 30 годами. Займите мне сто рублей! Какой факультет? Мне всё одно! Почём лекция? Дёшево, однако! В Стрельну и обратно! Бис, бис! Сколько я вам должен? Завтра придёте! Что сегодня в театре? О, если бы вы знали, как я вас люблю! Да или нет? Да? О, моя прелесть! В шею! Челаэк! Вы херес пьёте? Марья, дай-ка огуречного рассольцу! Редактор дома? У меня нет таланта? Странно! Чем же я жить буду? Займите пять рублей! В Salon! Господа, светает! Я её бросил! Займите фрак! Жёлтого в угол! Я и так уже пьян! Умираю, доктор! Займи на лекарство! Чуть не умер! Я похудел? К Яру, 4 что ли? Стоит того! Дайте же работы! Пожалуйста! Эээ... да вы лентяй! Можно ли так опаздывать? Суть не в деньгах! Нет-с, в деньгах! Стреляюсь!! Шабаш! Чёрт с ним, со всем! Прощай, паскудная жизнь! Впрочем... нет! Это ты, Лиза? Песнь моя уже спета, maman! Я уже отжил своё! Дайте мне место, дядя! Ма tante, 5 карета подана! Merci, mon oncle! 6 Не правда ли, я изменился, mon oncle? Пересобачился? Ха-ха! Напишите эту бумагу! Жениться? Никогда! Она — увы! — замужем! Ваше превосходительство! Представь меня своей бабушке, Серж! Вы очаровательны, княжна! Стары? Полноте! Вы напрашиваетесь на комплименты! Позвольте мне кресло во второй ряд! Между 30—50 годами. Сорвалось! Есть вакансия? Девять без козырей! Семь червей! Вам сдавать, votre excellence! 7 Вы ужасны, доктор! У меня ожирение печени? Чушь! Как много берут эти доктора! А сколько за ней приданого? Теперь не любите, со временем полюбите! С законным браком! Не могу я, душа моя, не играть! Катар желудка? Сына или дочь? Весь в отца! Хе-хе-хе... не знал-с! Выиграл, душа моя! Опять, чёрт возьми, проиграл! Сына или дочь? Весь в... отца! Уверяю тебя, что я её не знаю! Перестань ревновать! Едем, Фани! Браслет? Шампанского! С чином! Merci! Что нужно делать, чтобы похудеть? Я лыс?! Не зудите, тёща! Сына или дочь? Я пьян, Каролинхен! Дай я тебя поцелую, немочка! Опять этот каналья у жены! Сколько у вас детей? Помогите бедному человеку! Какая у вас дочь миленькая! В газетах, дьяволы, пропечатали! Иди, я тебя высеку, скверный мальчишка! Это ты измял мой парик? Старость. Едем на воды? Выходи за него, дочь моя! Глуп? Полно! Плохо пляшет, но ноги прелестны! Сто рублей за... поцелуй?! Ах, ты, чертёнок! Хе-хе-хе! Рябчика хочешь, девочка? Ты, сын, того... безнравствен! Вы забываетесь, молодой человек! Пст! пст! пст! Ллюблю музыку! Шям... Шям... панского! «Шута» читаешь? 8 Хе-хе-хе! Внучатам конфеток несу! Сын мой хорош, но я был лучше! Где ты, то время? Я и тебя, Эммочка, в завещании не забыл! Ишь я какой! Папашка, дай часы! Водянка? Неужели? Царство небесное! Родня плачет? А к ней идёт траур! От него пахнет! Мир праху твоему, честный труженик
Рассказ 4 На клиросе стоит дьячок Отлукавин и держит между вытянутыми жирными пальцами огрызённое гусиное перо. Маленький лоб его собрался в морщины, на носу играют пятна всех цветов, начиная от розового и кончая тёмно-синим. Перед ним на рыжем переплёте Цветной триоди 1 лежат две бумажки. На одной из них написано «о здравии», на другой — «за упокой», и под обоими заглавиями по ряду имён... Около клироса стоит маленькая старушонка с озабоченным лицом и с котомкой на спине. Она задумалась. — Дальше кого? — спрашивает дьячок, лениво почёсывая за ухом.— Скорей, убогая, думай, а то мне некогда. Сейчас часы читать стану. — Сейчас, батюшка... Ну, пиши... О здравии рабов божиих: Андрея и Дарьи со чады... Митрия, опять Андрея, Антипа, Марьи... — Постой, не шибко... Не за зайцем скачешь, успеешь. — Написал Марию? Ну, таперя Кирилла, Гордея, младенца новопреставленного Герасима, Пантелея... Записал усопшего Пантелея? — Постой... Пантелей помер? — Помер...— вздыхает старуха. — Так как же ты велишь о здравии записывать? — сердится дьячок, зачёркивая Пантелея и перенося его на другую бумажку.— Вот тоже ещё... Ты говори толком, а не путай. Кого ещё за упокой? — За упокой? Сейчас... постой... Ну, пиши... Ивана, Авдотью, ещё Дарью, Егора... Запиши... воина Захара... Как пошёл на службу в четвёртом годе, так с той поры и не слыхать... — Стало быть, он помер? — А кто ж его знает! Может, помер, а может, и жив... Ты пиши... — Куда же я его запишу? Ежели, скажем, помер, то за упокой, коли жив, то о здравии... Пойми вот вашего брата! — Гм!.. Ты, родименький, его на обе записочки запиши, а там видно будет. Да ему всё равно, как его ни записывай: непутящий человек... пропащий... Записал? Таперя за упокой Марка, Левонтия, Арину... ну, и Кузьму с Анной... болящую Федосью... — Болящую-то Федосью за упокой? Тю! — Это меня-то за упокой? Ошалел, что ли? — Тьфу! Ты, кочерыжка, меня запутала! Не померла ещё, так и говори, что не померла, а нечего в заупокой лезть! Путаешь тут! Изволь вот теперь Федосью херить и в другое место писать... всю бумагу изгадил! Ну, слушай, я тебе прочту... О здравии Андрея, Дарьи со чады, паки Андрея, Антипия, Марии, Кирилла, новопреставленного младенца Гер... Постой, как же сюда этот Герасим попал? Новопреставленный, и вдруг — о здравии! Нет, запутала ты меня, убогая! Бог с тобой, совсем запутала! Дьячок крутит головой, зачёркивает Герасима и переносит его в заупокойный отдел. — Слушай! О здравии Марии, Кирилла, воина Захарии... Кого ещё? — Авдотью записал? — Авдотью? Гм... Авдотью... Евдокию...— пересматривает дьячок обе бумажки.— Помню, записывал её, а теперь шут её знает... никак не найдёшь... Вот она! За упокой записана! — Авдотью-то за упокой? — удивляется старуха.— Году ещё нет, как замуж вышла, а ты на неё уж смерть накликаешь!.. Сам вот, сердешный, путаешь, а на меня злобишься. Ты с молитвой пиши, а коли будешь в сердце злобу иметь, то бесу радость. Это тебя бес хороводит да путает... — Постой, не мешай... Дьячок хмурится и, подумав, медленно зачёркивает на заупокойном листке Авдотью. Перо на букве «д» взвизгивает и даёт большую кляксу. Дьячок конфузится и чешет затылок. — Авдотью, стало быть, долой отсюда...— бормочет он смущённо,— а записать её туда... Так? Постой... Ежели её туда, то будет о здравии, ежели же сюда, то за упокой... Совсем запутала баба! И этот ещё воин Захария встрял сюда... Шут его принёс... Ничего не разберу! Надо сызнова... Дьячок лезет в шкафчик и достаёт оттуда осьмушку чистой бумаги. — Выкинь Захарию, коли так...— говорит старуха.— Уж бог с ним, выкинь... — Молчи! Дьячок макает медленно перо и списывает с обеих бумажек имена на новый листок. — Я их всех гуртом запишу,— говорит он,— а ты неси к отцу дьякону... Пущай дьякон разберёт, кто здесь живой, кто мёртвый; он в семинарии обучался, а я этих самых делов... хоть убей, ничего не понимаю. Старуха берёт бумажку, подаёт дьячку старинные полторы копейки и семенит к алтарю.
Рассказ 5 Знойный полдень. В воздухе ни звуков, ни движений... Вся природа похожа на одну очень большую, забытую богом и людьми, усадьбу. Под опустившейся листвой старой липы, стоящей около квартиры тюремного смотрителя Яшкина, за маленьким треногим столом сидят сам Яшкин и его гость, штатный смотритель уездного училища Пимфов. Оба без сюртуков; жилетки их расстёгнуты; лица потны, красны, неподвижны; способность их выражать что-нибудь парализована зноем... Лицо Пимфова совсем скисло и заплыло ленью, глаза его посоловели, нижняя губа отвисла. В глазах же и на лбу у Яшкина ещё заметна кое-какая деятельность; по-видимому, он о чём-то думает... Оба глядят друг на друга, молчат и выражают свои мучения пыхтеньем и хлопаньем ладонями по мухам. На столе графин с водкой, мочалистая варёная говядина и коробка из-под сардин с серой солью. Выпиты уже первая, вторая, третья... — Да-с! — издаёт вдруг Яшкин, и так неожиданно, что собака, дремлющая недалёко от стола, вздрагивает и, поджав хвост, бежит в сторону.— Да-с! Что ни говорите, Филипп Максимыч, а в русском языке очень много лишних знаков препинания! — То есть, почему же-с? — скромно вопрошает Пимфов, вынимая из рюмки крылышко мухи.— Хотя и много знаков, но каждый из них имеет своё значение и место. — Уж это вы оставьте! Никакого значения не имеют ваши знаки. Одно только мудрование... Наставит десяток запятых в одной строчке и думает, что он умный. Например, товарищ прокурора Меринов после каждого слова запятую ставит. Для чего это? Милостивый государь — запятая, посетив тюрьму такого-то числа — запятая, я заметил — запятая, что арестанты — запятая... тьфу! В глазах рябит! Да и в книгах то же самое... Точка с запятой, двоеточие, кавычки разные. Противно читать даже. А иной франт, мало ему одной точки, возьмёт и натыкает их целый ряд... Для чего это? — Наука того требует...— вздыхает Пимфов. — Наука... Умопомрачение, а не наука... Для форсу выдумали... пыль в глаза пущать... Например, ни в одном иностранном языке нет этого ять, а в России есть... Для чего он, спрашивается? Напиши ты хлеб с ятем или без ятя, нешто не всё равно? — Бог знает что вы говорите, Илья Мартыныч! — обижается Пимфов.— Как же это можно хлеб через е писать? Такое говорят, что слушать даже неприятно. Пимфов выпивает рюмку и, обиженно моргая глазами, отворачивает лицо в сторону. — Да и секли же меня за этот ять! — продолжает Яшкин.— Помню это, вызывает меня раз учитель к чёрной доске и диктует: «Лекарь уехал в город». Я взял и написал лекарь с е. Выпорол. Через неделю опять к доске, опять пиши: «Лекарь уехал в город». Пишу на этот раз с ятем. Опять пороть. За что же, Иван Фомич? Помилуйте, сами же вы говорили, что тут ять нужно! «Тогда, говорит, я заблуждался, прочитав же вчера сочинение некоего академика о ять в слове лекарь, соглашаюсь с академией наук. Порю же я тебя по долгу присяги»... Ну, и порол. Да и у моего Васютки всегда ухо вспухши от этого ять... Будь я министром, запретил бы я вашему брату ятем людей морочить. — Прощайте,— вздыхает Пимфов, моргая глазами и надевая сюртук.— Не могу я слышать, ежели про науки... — Ну, ну, ну... уж и обиделся! — говорит Яшкин, хватая Пимфова за рукав.— Я ведь это так, для разговора только... Ну, сядем, выпьем! Оскорблённый Пимфов садится, выпивает и отворачивает лицо в сторону. Наступает тишина. Мимо пьющих кухарка Феона проносит лохань с помоями. Слышится помойный плеск и визг облитой собаки. Безжизненное лицо Пимфова раскисает ещё больше; вот-вот растает от жары и потечёт вниз на жилетку. На лбу Яшкина собираются морщинки. Он сосредоточенно глядит на мочалистую говядину и думает... Подходит к столу инвалид, угрюмо косится на графин и, увидев, что он пуст, приносит новую порцию... Ещё выпивают. — Да-с! — говорит вдруг Яшкин. Пимфов вздрагивает и с испугом глядит на Яшкина. Он ждёт от него новых ересей. — Да-с! — повторяет Яшкин, задумчиво глядя на графин.— По моему мнению, и наук много лишних! — То есть, как же это-с? — тихо спрашивает Пимфов.— Какие науки вы находите лишними? — Всякие... Чем больше наук знает человек, тем больше он мечтает о себе. Гордости больше... Я бы перевешал все эти... науки... Ну, ну... уж и обиделся! Экий какой, ей-богу, обидчивый, слова сказать нельзя! Сядем, выпьем! Подходит Феона и, сердито тыкая в стороны своими пухлыми локтями, ставит перед приятелями зелёные щи в миске. Начинается громкое хлебание и чавканье. Словно из земли вырастают три собаки и кошка. Они стоят перед столом и умильно поглядывают на жующие рты. За щами следует молочная каша, которую Феона ставит с такой злобой, что со стола сыплются ложки и корки. Перед кашей приятели молча выпивают. — Всё на этом свете лишнее! — замечает вдруг Яшкин. Пимфов роняет на колени ложку, испуганно глядит на Яшкина, хочет протестовать, но язык ослабел от хмеля и запутался в густой каше... Вместо обычного «то есть, как же это-с?» получается одно только мычание. — Всё лишнее...— продолжает Яшкин.— И науки, и люди... и тюремные заведения, и мухи... и каша... И вы лишний... Хоть вы и хороший человек, и в бога веруете, но и вы лишний... — Прощайте, Илья Мартыныч! — лепечет Пимфов, силясь надеть сюртук и никак не попадая в рукава. — Сейчас вот мы натрескались, налопались,— а для чего это? Так... Всё это лишнее... Едим и сами не знаем, для чего... Ну, ну... уж и обиделся! Я ведь это так только... для разговора! И куда вам идти? Посидим, потолкуем... выпьем! Наступает тишина, изредка только прерываемая звяканьем рюмок да пьяным покрякиваньем... Солнце начинает уже клониться к западу, и тень липы всё растёт и растёт. Приходит Феона и, фыркая, резко махая руками, расстилает около стола коврик. Приятели молча выпивают по последней, располагаются на ковре и, повернувшись друг к другу спинами, начинают засыпать... «Слава богу,— думает Пимфов,— сегодня не дошёл до сотворения мира и иерархии, а то бы волосы дыбом, хоть святых выноси...»
Комментарии
Отправить комментарий